76 >

рассмеялся: - Мне всегда будет для ровного счета не хватать трех пенсов.
     - Почему же именно трех пенсов?
     - Как-то  я  взялся  отнести чемодан одному человеку от  Ливерпульского
вокзала до Блэкфрайрского моста.  Подрядился за шесть пенсов - ты не смейся,
это я  серьезно,  -  деньги мне нужны были позарез.  Но  он  не  постеснялся
уплатить мне всего три пенса,  да и  то медью,  а  не серебром.  С  тех пор,
сколько бы я ни заработал, ничто не возместит мне недоплаченные три пенса.
     Эти  слова  как-то  неподобающе звучали в  устах  человека,  только что
изрекавшего поучения  о  святости труда.  Они  резали  слух  Мейзи,  которая
предпочитала,  чтобы  ей  платили  восторженными  рукоплесканиями,  имеющими
истинную ценность уже хотя бы потому,  что все до них так падки.  Она вынула
кошелечек и с самым серьезным видом извлекла оттуда трехпенсовик.
     - Вот,  - сказала она. - Я хочу сама уплатить тебе, Дикки, и пускай это
никогда больше тебя не тревожит:  ведь это такой пустяк.  Ну что,  теперь ты
получил сполна?
     - Получил,  - ответил земной апостол бескорыстного творчества, принимая
монетку.  -  Я  вознагражден тысячекратно,  и  отныне  вопрос исчерпан.  Эту
монетку я  повешу на  свою часовую цепочку и  не  расстанусь с  ней до конца
жизни. А ты, Мейзи, сущий ангел.
     - Мне что-то  надоело сидеть на  месте,  да  и  зябко становится.  Боже
правый!  Накидка вся побелела,  и твои усы тоже!  Я даже не заметила,  какой
сегодня мороз.
     Пальто Дика покрылось на плечах легким налетом инея.  Он и  сам забыл о
холоде.  Оба дружно рассмеялись,  и этот смех положил конец всяким серьезным
разговорам.
     Чтобы  согреться,  они  побежали прочь  от  моря  через пустырь,  потом
остановились поглядеть на  прилив во всем его великолепии при лунном свете и
на  колючий кустарник,  который чернел близ берега.  Дик испытывал особенное
удовольствие от того,  что Мейзи воспринимает цветовые оттенки точно так же,
как и он -  улавливает голубизну в белом тумане,  сиреневый проблеск в серых
сумерках, - и все вокруг представляется ей не уныло однообразным, а играющим
тысячами разных красок.  Лунный свет проник в душу Мейзи до самых глубин,  и
она,  обычно такая замкнутая, разоткровенничалась, стала рассказывать о себе
и обо всем,  чем она была увлечена,  -  о Ками,  мудрейшем из наставников, о
девушках,  которые занимаются в его мастерской; о полячках, готовых работать
до изнеможения,  если их не остановить; о француженках, таких трудолюбивых и
талантливых на словах,  но отнюдь не на деле;  об англичанках, усердствующих

Следующая

76 >