75 >

     - Два  года назад,  когда я  еще только сняла дом,  я  часто бродила по
заднему дворику и пыталась плакать. Но я не умею плакать. А ты?
     - Давненько уж не пробовал. Но что у тебя было? Переутомление?
     - Сама не знаю.  Но мне казалось,  будто я,  безнадежно больная, нищая,
умираю с  голоду в Лондоне.  Эта мысль мучила меня целыми днями,  и мне было
страшно - невыносимо страшно!
     - Мне тоже знаком этот страх. Ничто не может с ним сравниться. Иногда я
просыпаюсь от него среди ночи. Но ты бы не должна была знать такого чувства.
     - А ты откуда знаешь?
     - Это неважно.  Скажи-ка,  твой капитал, который приносит триста фунтов
годовых, надежно помещен?
     - В Национальном банке.
     - Отлично.  Если  кто-нибудь станет советовать тебе поместить деньги на
более выгодных условиях -  если даже это посоветую я  сам,  -  не  слушайся.
Никогда не трогай капитала,  не давай взаймы ни гроша никому на свете - даже
твоей рыжей подружке.
     - Перестань делать мне внушения! По-моему, я не так уж глупа.
     - В  мире полным-полно мужчин,  которые за триста фунтов годовых готовы
продать душу,  и  женщины тоже частенько заходят поболтать и перехватить где
пятерку,  а  где десятку:  женщина забывает о  совести,  когда нужно вернуть
долг.  Береги свои деньги,  Мейзи,  ведь нет  ничего ужасней,  чем нищенская
жизнь в Лондоне.  Я сам немало натерпелся. Разрази меня гром, даже я изведал
страх! А нужно быть бесстрашным.
     Каждому человеку суждено испытать уготованные ему терзания -  и если он
не преодолеет в себе этот кошмар,  то может докатиться до самого презренного
малодушия.  Дик на собственной шкуре испытал,  как беспросветна и невыносима
нужда,  проникся отвращением к ней до самых глубин души, и, словно для того,
чтобы он не возомнил о  себе слишком много,  воспоминания прошлого постоянно
преследовали его и  жгли стыдом,  когда он сбывал перекупщикам свои картины.
Подобно тому,  как  Нильгау невольно охватывала дрожь при виде зеленой глади
озера или мельничной плотины,  а  Торпенхау всегда пугался руки,  занесенной
для  удара саблей или копьем,  сам презирая себя за  это,  так Дик страшился
нищеты,  которую  некогда  испытал,  отчасти  из  собственной  прихоти.  Ему
досталось бремя более тяжкое, чем его друзьям.
     Мейзи следила за выражением его лица, таким изменчивым в лунном свете.
     - Но  ведь  теперь у  тебя  много денег,  -  сказала она,  стараясь его
успокоить.
     - И  все равно этого мало...  -  начал он с безудержной злостью.  Потом

Следующая

75 >