62 >

     -- А это тоже твоя работа? -- Лама глубоко погрузил пальцы в табакерку.
     -- Кто  кроме меня оберегал тебя с  тех  самых пор,  как началось  наше
чудесное путешествие? -- глаза у Кима так и бегали; он выпустил скверный дым
через ноздри и вытянулся на  пыльной земле. --  Или я не заботился  о  твоих
удобствах, святой человек?
     -- Вот тебе мое благословение, -- лама торжественно наклонил голову. --
Много я знал людей за свою столь  долгую  жизнь  и немало учеников. Но  ни к
кому из людей, если только ты  рожден женщиной,  так не тянулось мое сердце,
как к тебе, --  заботливому,  умному  и учтивому,  хотя,  порой,  маленькому
дьяволенку.
     --  А  я никогда  не  видел  такого  жреца, как  ты, -- Ким внимательно
рассматривал доброе желтое  лицо -- морщинку за морщинкой. -- Мы меньше трех
дней назад вместе отправились в путь, но как будто сто лет прошло.
     --  Быть может, в одной  из прежних жизней мне было  позволено  оказать
тебе какую-нибудь услугу. Быть может, -- он улыбнулся, -- я выпустил тебя из
ловушки  или,  поймав  тебя  на  удочку,  в  дни, когда  сам  еще  не  обрел
просветления, выбросил обратно в реку.
     -- Возможно,  --  спокойно  согласился Ким.  Он много раз  слышал такие
рассуждения от  людей,  которых англичане  сочли  бы не  одаренными  сильным
воображением. --  Теперь, что касается женщины в повозке,  я думаю,  что  ей
требуется второй сын для ее дочери.
     --  Это  не  имеет отношения к Пути,  -- вздохнул лама, -- но  ведь она
родом с Гор. О Горы и горные снега!
     Он встал и направился  к повозке. Ким дал бы уши себе отрезать, лишь бы
пойти  вместе с ним, но  лама не пригласил его, а те несколько слов, которые
ему удалось уловить,  были произнесены на незнакомом ему языке, ибо разговор
шел на  каком-то  горном  наречии.  Женщина,  видимо, задавала вопросы,  над
которыми лама думал, прежде чем ответить. Время от времени слышались певучие
модуляции  китайских   наречий.   Странную  картину   наблюдал  Ким   из-под
полуопущенных  век. Лама  стоял выпрямившись  во весь рост,  причем  в свете
костров, горевших на  парао,  желтая одежда  его казалась изрезанной черными
полосами глубоких складок, подобно  тому, как  узловатый  древесный ствол на
закате  кажется изрезанным тенями, и обращался с речью к расшитому мишурой и
лакированному  ратху,  пылающему в  этом неверном  свете,  как  многоцветное
драгоценное украшение.  Узоры на вышитых  золотом  занавесках текли вверх  и
вниз, расплывались и изменялись по мере того, как ткани качались и трепетали

Следующая

62 >