48 >

обочины  пламенел  фасад  китайского  дома  (сплошная  резьба,  окрашенная
киноварью,  сажей и золотом) с неизменным шестифутовым фонарем над дверным
проемом.   За   домом   в   ухоженных  задних  двориках  мелькали  странно
подстриженные кусты.
   Кое-где  по  обе  стороны  от  дороги тянулись ряды туземных домишек на
сваях;  их  затеняли  вечнозеленые кокосовые пальмы, обремененные молодыми
плодами.   Горячий  воздух  словно  пропитался  благоуханием  всевозможных
растений,  но  все  же это не был запах земли после дождя. Какая-то пташка
подавала  голос  из чащи, а в холмах, к которым мы приближались, слышалось
бормотание  грома. Все вокруг дышало покоем, а пот струился по нашим лицам
ручьями.
   -  Вам  придется  сойти  и  подняться  пешком  вон на ту гору, - сказал
возчик,  указав  на невысокий барьер - ограждение ухоженного ботанического
сада. - Экипажам дальше нельзя.
   Мышцы  словно  налились  свинцом,  дышалось  как  в турецкой бане. Даже
почва,  казалось,  трепетала  от избытка тепла и влаги, а странные деревья
(сонливость  одолела  меня,  и я не стал читать таблички, написанные рукой
оскорбительно  деятельного  человека) были влажными и теплыми тоже. Где-то
журчала вода, но не хотелось ничего слышать, потому что жара сморила меня.
Тучное  облако,  словно стеганое одеяло на гагачьем пуху, плотно окутывало
вершину.

                    К вечеру добрались они до страны,
                    Где, казалось, царил вечный день.

   Я присел там,  где стоял,  потому что увидел тропу -  грубые ступеньки,
круто уходившие вверх,  и  на  меня будто что-то  нашло.  Это  было словно
толкование сна: я находился у входа в неглубокое узкое ущелье, в том самом
месте,  где присаживались лотофаги*,  когда заводили свои песни, и я узнал
водопад. А воздух в ушах "дышал, подобно человеку в тяжелом забытьи".
   Я  осмотрелся  и  понял,  что не могу передать словами этот пейзаж. Как
говорится,  "я  не  играю  на флейте, зато мой кузен играет на скрипке". Я
знавал  человека,  который сумел бы это сделать. Правда, поговаривали, что
он  не  добивался  необходимой  точности,  я  же своим пером просто рискую
оскорбить  нравственность.  Впрочем,  в  подобном  климате  это  не  имеет
значения.  В  конце концов можно обратиться к страницам романов Золя и там
прочитать  описание  оранжереи.  Ведь  в  сущности  здесь происходит то же
самое.  Летит  время,  но  ни  холод,  ни испепеляющий зной не отмечают его
течения.
   И  вдруг,  словно  ощутив  острую  боль,  я понял, что обязан "сделать"

Следующая

48 >